ГЛАВА 2 - Ялом И. Когда Ницше плакал/ Пер с англ. М. Будыниной

ГЛАВА 2
ЧЕТЫРЕ НЕДЕЛИ спустя Брейер сидел за своим сто­лом в офисе на Бекерштрассе, 7. Было четыре часа дня, и он с нетерпением ждал встречи с фройлен Лу Саломе.

Ему редко случалось сидеть без дела в течение рабо­чего дня, но ему так хотелось увидеть ее, что он очень быстро разобрался с тремя последними пациентами. Их болезни не представляли особой сложности и не требо­вали значительных усилий с его стороны.

Первые двое — мужчины после шестидесяти — обра­тились к нему с совершенно одинаковыми жалобами: сильно затрудненное дыхание, сухой резкий бронхиаль­ный кашель. Брейер уже несколько лет боролся с их хро­нической эмфиземой, которая в холодном и влажном воздухе осложнялась острым бронхитом, приводя в ре­зультате к угрозе для легких. Обоим пациентам он выпи­сал морфин от кашля (доверов порошок, пять гранул три раза в день), небольшие дозы отхаркивающего (ипека­куаны, рвотного корня), паровые ингаляции и горчич­ники на грудь. Хотя некоторые терапевты презрительно относились к горчичникам, Брейер считал их эффектив­ными и часто назначал своим пациентам — особенно в этом году, когда чуть ли не половина населения Вены слегла с заболеваниями дыхательных путей. Солнце уже три недели не заглядывало в город, где хозяйничала без­жалостная ледяная изморось.

Третий пациент, слуга кронпринца Рудольфа, был возбужденным рябым молодым человеком с больным горлом, причем настолько стеснительным, что Брейеру пришлось в приказном тоне предложить ему раздеться для осмотра. Диагноз — фолликулярная ангина. Брейер прекрасно расправлялся с миндалинами при помощи ножниц и щипцов, но этот случай, по его мнению, не требовал немедленного удаления миндалин. Вместо это­го он прописал молодому человеку холодные компрессы на горло, полоскание бертолетовой солью и аэрозольные ингаляции карбонированной воды. Так как горло у па­циента воспалялось уже третий раз, Брейер также посо­ветовал ему укреплять свою кожу и повышать сопротив­ляемость организма при помощи ежедневных холодных ванн.

Теперь же, в ожидании фройлен Саломе, он снова взял в руки ее письмо, полученное им три дня назад. Не менее дерзко, чем в первом письме, она сообщала ему, что сегодня в четыре приедет к нему в офис за консуль­тацией. Ноздри Брейера затрепетали: «И это она сообща­ет мне, во сколько она приедет ко мне в офис. Она издает указ. Она оказывает мне честь...»

Но он немедленно оборвал себя: «Не принимай себя слишком серьезно, Йозеф. Какая разница? Даже если учесть, что фройлен Саломе не могла этого знать, вечер четверга оказался самым удобным временем для нашей встречи. Как бы то ни было, какая разница?»

«Она сообщает мне...» Брейер с осуждением вспоми­нал тон своего голоса: в нем звучало то гипертрофиро­ванное самомнение, которое так раздражало его в его коллегах-медиках вроде Бильрота и старшего Шницлера и во многих его знаменитых пациентах вроде Брамса и Витгенштейна. Что его больше всего привлекало в его хороших знакомых, большинство которых были и его пациентами, так это их скромность. Вот почему его тя­нуло к Антону Брукнеру. Может, Антону никогда не стать композитором такого же уровня, как Брамс, но он по крайней мере не превозносил себя до небес.

Больше всего Брейера привлекали непочтительные молодые сыновья некоторых его знакомых — молодые Хьюго Вульф, Густав Малер, Тедди Херцл и совершенно невероятный студент-медик Артур Шницлер. Он вли­вался в их компанию и, когда другие взрослые не слыша­ли, развлекал их язвительными остротами о правящем классе. Например, на прошлой неделе, на балу в поли­клинике он развеселил группу молодых людей, обсту­пивших его, словами: «Да, да, истинная правда, Вену на­селяют религиозные люди, а бог их — этикет».

Брейер, ни на миг не перестававший быть ученым, вспомнил, с какой легкостью он буквально за несколько минут перешел из одного состояния в другое — от высо­комерия к интерпретациям. Какое интересное явление! Сможет ли он это повторить?

Он сразу же провел эксперимент. Для начала он во­шел в образ венца со всей его помпезностью, которую он так сильно возненавидел. Накручивая себя и беззвучно повторяя: «Как она могла!», прищуривая глаза и скрипя передними долями головного мозга, он вновь пережил раздражение и негодование, под которыми обычно скры­вается человек, который слишком серьезно к себе отно­сится. Потом он выдохнул, расслабился, позволил всему этому исчезнуть и вернулся в себя, в разум, который мог смеяться над самим собой, над собственным нелепым позерством.

Он отметил, что каждое состояние имело специфи­ческую эмоциональную окраску: у напыщенности были острые углы — недоброжелательность и раздражение, а также надменность и одиночество. В другом состоянии, наоборот, он чувствовал себя искренним, мягким и при­нимающим.

Это были конкретные, вполне различимые эмоции, думал Брейер, но это были и честные эмоции. А что на­счет сильных эмоций и состояний сознания, которые вы­зывают их? Должен же быть способ контролировать силь­ные переживания! Разве не будет это шагом к эффектив­ной психологической терапии?

Он анализировал собственный опыт. Его наиболее неустойчивое состояние психики вызывали женщины. Иногда, например сегодня, под защитой, в крепости собственного кабинета, когда он казался себе сильным и чувствовал себя в безопасности. В такие моменты он ви­дел женщин такими, как они есть на самом деле: често­любивые борцы, пытающиеся справиться с бесконечны­ми угнетающими проблемами повседневной жизни; и он видел их груди такими, как они есть: группы клеток мо­лочной железы, плавающих в озерах жира. Он знал об их выделениях, дисменореях, радикулитах и разнообразных эпизодических неприятностях вроде опущения мочевого пузыря или выпадения матки, вздувшихся голубых ге­морроях и варикозных венах.

Но было и иначе — было очарование, он становился пленником женщин, которые были больше, чем сама жизнь, их груди становились для него могущественными волшебными шарами — и тогда его охватывало непре­одолимое желание слиться с этим телом, дать ему погло­тить себя, питаться молоком, текущим из этих сосков, скользнуть в это влажное тепло. Это состояние может быть всепоглощающим, может перевернуть всю жизнь — и могло, как в случае с Бертой, лишить его всего, что бы­ло ему дорого.

Все зависело от перспективы, от смены образа мыш­ления. Если бы он мог учить пациентов делать это созна­тельно, он и в самом деле стал бы тем, кто нужен фрой-лен Саломе, — специалистом по отчаянию.

Его размышления были прерваны звуком открываю­щейся и закрывающейся двери в приемной. Брейер по­дождал пару мгновений, чтобы не показаться слишком взволнованным, после чего отправился в приемную по­приветствовать Лу Саломе. Она намокла — венская из­морось превратилась в ливень, но не успел Брейер по­мочь ей снять мокрое пальто, как она уже скинула его с себя и вручила фрау Бекер, которая выполняла в офисе функции медсестры и регистратора.

Проводив фройлен Саломе в офис и предложив ей массивное кресло, обитое черной кожей, Брейер сел на стул рядом с ней. Он не мог удержаться от замечания: «Как я вижу, вы предпочитаете делать все сами. Не кажется ли вам, что вы лишаете мужчин удовольствия по­ухаживать за вами?»

«Мы оба знаем, что некоторые услуги мужчин не са­мым лучшим образом сказываются на здоровье женщи­ны!»

«Вашему будущему мужу потребуется курс интенсив­ного перевоспитания. От приобретенных за всю жизнь привычек не так-то уж легко избавиться».

«Брак? О нет, не для меня. Я вам уже говорила. Мо­жет быть, «частичный» брак, но ничего более обязываю­щего».

Наблюдая за этой дерзкой красавицей — своей посе­тительницей, Брейер подумал, что идея частичного бра­ка не так уж плоха. Он все время забывал, что она в два раза моложе его самого. Она была в скромном длинном черном платье, застегнутом на все пуговицы до самой шеи, плечи были покрыты меховым боа с крошечной ли­сьей мордочкой и лапками. «Странно, — подумал Брей­ер, — в холодной Венеции она снимает меха, однако в моем жарком офисе остается в них». Как бы то ни было, пора было переходить к делу.

«Итак, фройлен, — начал он, — давайте займемся бо­лезнью вашего друга».

«Отчаяние — это не болезнь. У меня есть кое-какие рекомендации. Можно, я расскажу вам?»

«Где предел ее самонадеянности? — с негодованием подумал он. — Она говорит так, словно она мой колле­га — директор клиники, терапевт с тридцатилетним ста­жем — а не неопытная школьница!.. Успокойся, Йозеф! — приказал он себе. — Она еще очень молода, она не поклоняется венскому божеству, Этикету. Она явно умна, так что может сказать что-то дельное. Видит бог: я вообще не представляю, как лечить отчаяние: я и со своим-то не могу справиться».

«Разумеется, фройлен, — спокойно ответил он. — Будьте добры, продолжайте».

«Мой брат Женя, с которым я встречалась сегодня утром, говорил, что вы использовали гипноз для того, чтобы помочь Анне О. вспомнить первоначальную пси­хологическую причину каждого ее симптома. Я помню, как в Венеции вы говорили мне, что это определение ис­точника каждого симптома каким-то образом устраняло его. Именно «каким» из «каким-то» меня и интересует больше всего. Когда-нибудь, когда у нас будет больше времени, я бы хотела, чтобы вы разъяснили мне, как именно это происходит: как получение информации о причине устраняет симптом».

Брейер замотал головой и замахал руками, открыв ла­дони Лу Саломе: «Это пока только эмпирическое наблю­дение. Даже если бы мы с вами могли проговорить вечно, и тогда, боюсь, я не смог бы объяснить вам все в подробностях. Но вернемся к нашим рекомендациям, фройлен».

«Во-первых, я хочу посоветовать вам не использовать гипноз с Ницше. Вам просто не удастся. Его разум, его интеллект — это чудо, одно из чудес света, как вы сами убедитесь. Но он, как часто говорит он сам, всего лишь человек, даже слишком человек, и у него есть свои «белые пятна».

Лу Саломе сняла свои меха, медленно поднялась и дошла до кушетки, чтобы положить их туда. Она на се­кунду задержала взгляд на дипломах, висящих в рамках на стене, поправила один из них, висящий немного не­ровно, затем села и, скрестив ноги, продолжила:

«Ницше исключительно чувствителен к проблемам власти. Он откажется участвовать в том, что он воспри­нимает как подчинение своей силы чужой. Его кумиры в философии — греки досократического периода, особен­но он любит концепцию Адониса — веру в то, что чело­век может развить свои врожденные способности только в соревновании, и с полным недоверием относится к мо­тивам каждого, кто забывает про соревнование и утверж­дает, что он альтруист. В этом смысле его наставником был Шопенгауэр. Он уверен, что никто не собирается помогать другим, как раз наоборот, люди хотят только доминировать и усиливать собственную мощь. В те редкие моменты, когда он подчинял свою волю другому, он начинал чувствовать себя полностью опустошенным и приходил в бешенство. Так произошло с Рихардом Ваг­нером. Я полагаю, так происходит сейчас со мной».

«Что вы имеете в виду: так происходит сейчас с вами? Это правда, что вы несете определенную личную ответ­ственность за великое отчаяние профессора Ницше?»

«Он уверен, что это так. Это моя вторая рекоменда­ция: не становитесь на мою сторону. Судя по всему, вы не поняли меня... Чтобы было понятнее, я должна рас­сказать вам все о наших отношениях с Ницше. Я ничего не буду скрывать и отвечу на любой ваш вопрос. Это бу­дет непросто. Я полностью доверяюсь вам, но все, что я вам скажу, должно остаться между нами».

«Вне всякого сомнения, фройлен, вы можете рассчи­тывать на это», — ответил он, восхищаясь ее прямотой и тем, насколько приятно говорить с таким открытым че­ловеком.

«Ну, тогда... Впервые я встретила Ницше около вось­ми месяцев назад, в апреле».

Фрау Бекер постучалась и внесла кофе. Если она и была удивлена, увидев Брейера рядом с Лу Саломе, а не на его привычном месте за столом, она ничем своего удивления не выдала. Не говоря ни слова, она поставила поднос с фарфором, ложечками и блестящей серебряной банкой с кофе и ушла. Лу Саломе продолжила рассказ, Брейер налил им кофе.

«Я уехала из России в прошлом году из-за проблем с дыхательной системой — теперь мое состояние значи­тельно улучшилось. Сначала я жила в Цюрихе, изучала теологию у Бидермана и работала с поэтом Готтфридом Кинкелем, — кажется, я не говорила, что я начинающая поэтесса. Когда мы с матерью переехали в Рим в начале этого года, Кинкель написал мне рекомендательное пись­мо для Мальвиды фон Мейзенбуг. Вы слышали о ней — она написала «Воспоминания идеалистки».

Брейер кивнул. Он был знаком с работой Мальвиды фон Мейзенбуг, особенно ему запомнились ее крестовые походы в защиту прав женщин, требования радикальных политических реформ и внесения разнообразных изме­нений в образовательный процесс. Ему меньше понра­вились ее последние антиматериалистические трактаты, которые, по его мнению, были основаны на псевдонауч­ных утверждениях.

Лу Саломе продолжала: «Итак, я пришла в литератур­ный салон к Мальвиде и там встретила очаровательного и потрясающего философа, Поля Рэ, с которым мы ста­ли довольно хорошими друзьями. Герр Рэ посещал заня­тия Ницше в Базеле несколько лет назад, после чего они крепко подружились. Я видела, как герр Рэ восхищается Ницше, ставит его выше остальных. Вскоре он решил, что если я была его другом, то и мы с Ницше должны по­дружиться. Поль — герр Рэ — но, доктор, — она вспых­нула на долю секунды, но.и это не укрылось от Брейера, а она поняла, что он это заметил, — можно, я буду назы­вать его Полем, ведь я его называю именно так, а у нас с вами сегодня нет времени на все эти общественные ус­ловности. Мы с Полем очень близки, хотя я никогда не принесу себя в жертву на алтарь брака — ни с ним, ни с кем бы то ни было! Но, — нетерпеливо продолжила она, — кажется, я достаточно времени потратила на то, чтобы объяснить, почему на моем лице на мгновение появи­лась непроизвольная краска. Но разве мы не просто жи­вотные, которые краснеют?»

Брейер, потеряв дар речи, смог лишь изобразить ки­вок. На какое-то время среди медицинской атрибутики он почувствовал себя более уверенно, чем во время их последнего разговора. Но теперь, попавший под ее обая­ние, он чувствовал, как уходят его силы. Насколько уди­вителен был ее комментарий по поводу вспышки краски: никогда за всю свою жизнь он не слышал, чтобы женщи­на или кто бы то ни было настолько откровенно говорил о сексуальных отношениях. И ей был всего лишь двад­цать один год!

«Поль был уверен, что мы с Ницше легко подружим­ся, — продолжила Лу Саломе, — что мы прекрасно подходим друг другу. Он хотел, чтобы я стала для Ницше ученицей, протеже и противником в спорах. Он хотел, чтобы Ницше стал моим учителем, моим мирским свя­щенником».

Их прервал негромкий стук в дверь. Брейер открыл, и фрау Бекер громким шепотом сообщила ему, что при­шел еще один пациент. Брейер вернулся на свое место и пообещал Лу, что у них еще много времени, так как па­циенты, которые приходят не по записи, знают, что им наверняка придется довольно долго подождать, и попро­сил ее продолжать.

«Итак, Поль организовал встречу в Базилике Святого Петра — трудно найти более неподходящее место для встреч нашей дьявольской троицы — так мы стали потом именовать себя, хотя Ницше часто называл наши отно­шения «пифагорейскими».

Брейер поймал себя на том, что смотрит не на лицо девушки, а на ее грудь. «Интересно, как долго я смотрю туда, — подумал он. — Заметила ли она? Замечали ли это за мной другие женщины?» Он взял в руки воображае­мую метлу и вымел все мысли о сексе. Он сильнее скон­центрировался на ее глазах и ее словах.

«Ницше понравился мне с первого взгляда. Внешне он не представляет собой ничего особенного: среднего роста с мягким голосом и немигающими глазами, кото­рые скорее заглядывали внутрь него, нежели вовне; каза­лось, он оберегал бесценное внутреннее сокровище. Тог­да я еще не знала, что он на три четверти слеп. В нем было что-то невыразимо привлекательное. Первое, что я от него услышала, были слова: «С каких звезд мы упали сюда, чтобы быть вместе?»

Потом мы втроем начали разговаривать. И что это был за разговор! Тогда оказалось, что надежды Поля на то, что Ницше станет моим другом и наставником, оп­равдаются. Мы прекрасно подходили друг другу в интел­лектуальном плане. Наши мысли совпадали: он говорил, что наш мозг — это мозг близнецов, сестры и брата. О, он декламировал жемчужины из своей последней книги, он клал мои стихи на музыку, он рассказал мне, что со­бирается предложить миру в течение последующих деся­ти лет, — он думал, что с его здоровьем вряд ли проживет больше, чем десять лет.

Вскоре Поль, Ницше и я решили, что будем жить вместе в menage a trois, жилище на троих. Мы начали строить планы, как мы проведем зиму в Вене или, на­пример, в Париже».

^ Жилище на троих! Брейер прочистил горло и смущен­но поерзал на стуле. Он заметил, как она улыбнулась, увидев его расстроенное лицо. «Ничто не укрывается от нее! Каким бы диагностом могла стать эта женщина! Ин­тересно, она задумывалась о медицинской карьере? Мо­гла бы она стать моей ученицей? Моей протеже? Моей коллегой, работающей со мной в кабинете, в лаборато­рии?» Эта фантазия захватила его, действительно захва­тила, но ее голос вернул Брейера к реальности.

«Да, я прекрасно понимаю, что этот мир не будет с благосклонностью взирать на целомудренное сожитель­ство двух мужчин и женщины, — слово «целомудренное» она выделила особо — достаточно жестко для того, что­бы внести полную ясность, однако достаточно мягко, чтобы это не выглядело как упрек. — Мы верили в то, что сможем создать свою собственную мораль».

Брейер не ответил, и его посетительница впервые не знала, что говорить дальше.

«Мне продолжать? У нас есть еще время? Я вас оби­дела?»

«Пожалуйста, продолжайте, дорогая фройлен. Во-первых, я специально выделил время для вас. — Он пе­регнулся через стол, взял свой ежедневник и показал на две большие буквы Л. С., нацарапанные в разделе «Сре­да, 22 ноября 1882 года. — Видите, я никого не жду се­годня днем. И во-вторых, я не обижаюсь на вас. Наобо­рот, я восхищаюсь вашей прямотой и откровенностью. Если бы все наши друзья были настолько честны! Жизнь стала бы богаче, она стала бы настоящей».

Выслушав эту фразу без комментариев, фройлен Саломе налила себе еще кофе и продолжила свой рассказ: «Для начала должна сказать о том, что мое общение с Ницше, хотя и очень тесное, было недолгим. Мы встре­чались всего четыре раза и почти всегда с нами был кто-то еще — моя мать, Поль, сестра Ницше. На самом деле, нам с Ницше редко удавалось поговорить или погулять наедине.

Это был интеллектуальный медовый месяц нашей дьявольской троицы, но он тоже оказался быстротеч­ным. Начался раскол. Затем романтические чувства и страсть. Возможно, они возникли с самого начала. Воз­можно, это я виновата в том, что не смогла это заме­тить». Она вздрогнула, словно хотела сбросить с себя эту ответственность, и продолжила описывать цепь крити­ческих событий.

«К концу нашей первой встречи моя идея целомуд­ренного сожительства троих стала вызывать сомнения у Ницше, так как он думал, что мир к этому еще не готов, и попросил меня держать наш план в секрете. Особенно его волновало мнение его семьи: ни его сестра, ни его мать ни в коем случае не должны были знать об этом. Какие условности! Я была удивлена и разочарована. Как его смелые речи и вольнодумные прокламации могли ввести меня в заблуждение, удивлялась я.

Вскоре после этого Ницше занял еще более уверен­ную позицию: он решил, что такой образ жизни будет социально опасен для меня, это могло даже разрушить мою жизнь. И для того, чтобы защитить меня, он решил, по его словам, предложить мне выйти за него замуж и попросил Поля сообщить мне это. Только представьте себе, в какое положение он ставил Поля! Но Поль, без­гранично преданный своему другу, сообщил мне о пред­ложении Ницше, пусть и несколько флегматично».

«Это удивило вас?» — спросил Брейер.

«Очень — особенно потому, что оно поступило вско­ре после нашей первой встречи. Ницше — великий чело­век, в нем есть нежность, в нем чувствуется сила, он на­столько необычно выглядит; я не отрицаю, доктор Брейер, что меня очень влекло к нему, но не как к любовни­ку. Может, он чувствовал мою симпатию и не поверил моим словам о том, что я не думаю ни о браке, ни о ро­мантических отношениях».

Внезапный порыв ветра заставил задребезжать стек­ла, и это на мгновение отвлекло внимание Брейера. Он тотчас почувствовал, что его шея и плечи как деревян­ные. Он некоторое время так напряженно слушал, что не мог даже пошевелиться. Иногда пациенты рассказывали ему о своих личных проблемах, но такого на его памяти не было. Никогда не случалось такого, чтобы с глазу на глаз, без тени смущения Берта рассказала многое, только когда она была «не в себе». Лу Саломе была «в себе»; да­же когда она описывала события давно минувших дней, это было настолько интимно, что Брейеру казалось, что они разговаривают, словно два любовника. Он прекрас­но понимал Ницше, который сделал ей предложение ру­ки и сердца, встретившись с ней лишь однажды.

«А что было потом, фройлен?»

«Потом я решила быть честнее, когда мы встретимся снова. Но это было необязательно. Ницше быстро по­нял, что перспектива заключения брака пугает его не меньше, чем меня. Когда мы увиделись в следующий раз, две недели спустя на озере Орт, первое, что я услы­шала от него, так это что я не должна принимать всерьез его предложение. Вместо этого он уговаривал меня при­соединиться к нему в поиске идеальных взаимоотноше­ний — страстных, целомудренных, интеллектуальных и не предполагающих брак.

Наша троица воссоединилась. Ницше так увлекся идеей сожительства троих, что одним утром в Люцерне он настоял, чтобы мы позировали для этой фотогра­фии — единственного изображения нашей дьявольской троицы».

На фотоснимке, протянутом ею Брейеру, двое муж­чин стояли перед повозкой, Лу Саломе преклонила коле­ни в ней, помахивая небольшим кнутиком. «Мужчина с усами, который стоит впереди и смотрит куда-то ввысь, это Ницше, — тепло сказала она, — а это Поль».

Брейер тщательно рассмотрел фотографию. Ему ста­новилось не по себе, когда он видел этих мужчин — тро­гательных плененных гигантов, запряженных в повозку этой красавицей с ее крошечным кнутиком.

«Как вам моя конюшня, доктор Брейер?»

Впервые один из ее веселых комментариев показался неостроумным, и Брейер внезапно вспомнил о том, что рядом с ним сидит всего лишь девушка двадцати одного года от роду. Ему было неприятно видеть недостатки в этом совершенном создании. Его сердце всецело завое­вали эти двое мужчин в заточении — его братья. У него был прекрасный шанс стать одним из них.

Его посетительница не могла не почувствовать свою оплошность, подумалось Брейеру, когда та поспешно продолжила свой рассказ:

«Мы встретились еще два раза, в Таутенциге, около трех месяцев назад, в компании сестры Ницше, а потом в Лейпциге с мамой Поля. Но Ницше не переставал мне писать. Вот письмо, ответ на мои восхищенные рецен­зии на его книгу «Утренняя заря».

Брейер пробежал глазами поданное ему письмо.

Моя дорогая Лу,

У меня тоже бывают восходы, но бесцветные! Я уже разу­верился найти себе друга, который разделил бы со мной без остатка горе и радости, но, кажется, это возможно, и на горизонте моего будущего появилась прекрасная воз­можность. Ничто так не трогает меня, как мысли о смелой и богатой душе моей милой Лу.

Ф.Н.

Брейер не произнес ни слова. Теперь он чувствовал, что эмпатийная связь между ним и Ницше становится все крепче. Всем, хотя бы раз в жизни, думал он, нужно встречать восходы и искать прекрасные возможности, любить смелость и богатство души — нужно каждому хотя бы раз в жизни.

«Тем временем, — продолжала Лу, — Поль начал пи­сать мне столь же пылкие послания. Я изо всех сил ста­ралась исполнять функции посредника, но напряжение внутри нашей дьявольской троицы постепенно нараста­ло. Дружеские отношения между Полем и Ницше бы­стро сходили на нет. В конце концов в своих письмах мне они оба начали поливать друг друга грязью».

«Но, — вмешался Брейер, — вас же это не удивляет? Двое страстных мужчин в интимных отношениях с од­ной женщиной».

«Возможно, я была слишком наивной. Я верила в то, что мы втроем могли бы жить в единстве разума, что мы сможем провести серьезную философскую работу вместе».

Явно расстроенная вопросом Брейера, она встала, слегка потянулась и подошла к окну, остановившись, чтобы рассмотреть стоящие на столе безделушки: брон­зовые ступку и пестик времен Ренессанса, небольшую погребальную статуэтку из Египта, замысловатую дере­вянную модель полукружных каналов внутреннего уха.

«Может, я упряма, — сказала она, выглядывая в окно, — но я до сих пор не верю в то, что наше сожи­тельство троих было невозможно! Это сработало бы, если бы не вмешалась эта гнусная сестричка Ницше. Ницше пригласил меня провести с ним и Элизабет лето в Таутенберге, небольшой деревеньке в Терингене. Мы подхватили ее в Бейруте, где встретили Вагнера и по­смотрели «Персифаля». Затем все вместе мы отправились в Таутенберг».

«Почему вы назвали ее гнусной, фройлен?»

«Элизабет — это вздорная, подлая, бесчестная гусы­ня-антисемитка. Однажды я допустила оплошность, ска­зав ей, что Поль еврей, так она из кожи вон лезла, чтобы друзья Вагнера узнали об этом, только для того, чтобы Бейрут был закрыт для Поля».

Брейер поставил свою чашку с кофе на стол. Понача­лу Лу Саломе убаюкала его сладкими сказками о любви, искусстве и философии, но теперь ее слова вернули его с небес на землю, в гнусную реальность мира антисемитов. Этим утром он читал в Neue Freie Presse статью о том, как группировки молодчиков слонялись по универ­ситету, врывались в аудитории с криками «Juden hinaus!»1 и силой выгоняли евреев из лекционных залов, причем если кто-то сопротивлялся, его попросту выволакивали наружу.

«Фройлен, я тоже еврей, так что должен поинтересо­ваться, разделяет ли профессор Ницше антисемитские взгляды своей сестры».

«Я знаю, что вы еврей. Женя сказал мне. Вы должны знать, что для Ницше значение имеет одна лишь истина. Он ненавидит ложь и предрассудки — какими бы они ни были. Антисемитизм сестры вызывает у него ненависть. Он содрогается от отвращения, когда Бернард Фостер, самый откровенный и злобный антисемит во всей Гер­мании, заходит к его сестре. Элизабет, его сестра...»

Слова лились быстрее, голос стал на октаву выше. Брейер видел, что она отклоняется от заготовленного плана рассказа, но ничего не может с собой поделать.

«Элизабет, доктор Брейер, — это воплощение зла. Она называла меня проституткой. Она лгала Ницше, она говорила ему, что я всем показываю эту фотографию и похваляюсь тем, как он любит попробовать мой хлыст. Она постоянно лжет! Эта женщина опасна. Запомните мои слова: придет день, когда она принесет Ницше ог­ромное зло!»

Все это время она стояла, вцепившись в спинку сту­ла. Садясь, она добавила более спокойно: «Как вы може­те себе представить, три недели, проведенные мной в Та­утенберге с Ницше и его сестрой, были очень сложными. Когда нам удавалось остаться наедине, это было божест­венно. Прекрасные прогулки и глубокие беседы обо всем на свете: иногда его здоровье позволяло ему разго­варивать по шесть часов в день! Вряд ли когда-нибудь между двумя людьми существовала столь же полная фи­лософская откровенность. Мы обсуждали относительность добра и зла, необходимость освободиться от обще­ственной морали с тем, чтобы жить по законам нравст­венности, говорили о религии вольнодумцев. Слова Ниц­ше казались абсолютной правдой: мы действительно бы­ли интеллектуальными близнецами — мы практически все понимали с полуслова, нам не нужно было договари­вать предложения до конца, мы могли общаться одними лишь жестами. Но в этой бочке меда была своя ложка дегтя, ведь постоянно нас преследовало недремлющее око его коварной сестры — я знала, что она подслушива­ет нас, перевирает наши слова, плетет интриги».

«Скажите, зачем Элизабет было возводить на вас по­клеп?»

«Затем, что она сражалась за свою жизнь. Это ведь ог­раниченная, духовно бедная женщина. Она не может по­зволить себе уступить своего брата другой женщине. Она отдает себе отчет в том, что Ницше был и всегда останет­ся единственным, за что ее можно ценить».

Она бросила взгляд на часы, а затем на закрытую дверь.

«Меня беспокоит, что я занимаю ваше время, так что окончание истории будет кратким. Всего месяц назад, невзирая на возражения Элизабет, Ницше, Поль и я провели три недели в Лейпциге с матерью Поля, где мы опять посвящали свое время серьезным философским беседам, по большей части — о развитии религиозных верований. Мы расстались лишь две недели назад. Ниц­ше был еще уверен, что мы проведем весну все вместе в Париже. Но этого никогда не случится, теперь я знаю точно. Его сестрице все же удалось настроить его против меня, и недавно Поль и я начали получать от него пол­ные ненависти и отчаяния письма».

«А как обстоят дела сейчас, на данный момент, фройлен Саломе?»

«Все разрушено. Поль и Ницше стали врагами. Поль впадает в бешенство всякий раз, когда читает письма, которые Ницше пишет мне, когда слышит о том, что я испытываю к Ницше нежные чувства».

«Поль читает вашу переписку?»

«Да, почему нет? Наша дружба стала более тесной. Мне кажется, мы всегда останемся близкими друзьями. У нас нет секретов друг от друга: я даже разрешаю ему читать мой дневник, а он мне — свой. Поль умолял меня порвать отношения с Ницше. В конце концов я не вы­держала и написала Ницше письмо, в котором говори­лось, что я всегда буду дорожить нашей дружбой, но со­жительство троих больше продолжаться не может. Я на­писала, что это было слишком мучительно, что пришлось испытывать слишком сильное разрушительное влия­ние — со стороны его сестры, его матери, его с Полем ссор».

«И какова была его реакция?»

«Дикая! Пугающая! Он засыпал меня безумными письмами, в которых оскорбления и угрозы уступали место глубокому отчаянию. Вот, посмотрите, что я полу­чила на прошлой неделе!»

Она протянула ему два письма, одного взгляда на ко­торые хватило для того, чтобы понять, в каком смятении находился человек, писавший их: неровный почерк, многие слова сокращены или подчеркнуты несколько раз. Брейер попытался вчитаться в обведенные Лу Сало­ме абзацы, но не смог разобрать и пары слов и вернул ей письма.

«Я забыла, — сказала она, — насколько трудно разби­рать его почерк. Давайте, я расшифрую вам одно, адре­сованное нам с Полем: «Пусть мои приступы мании ве­личия или оскорбленного тщеславия вас не особенно беспокоят, и если я однажды в состоянии аффекта нало­жу на себя руки, переживать будет не о чем. Что для вас мои фантазии!.. Я смог трезво взглянуть на вещи, при­няв — в отчаянии — огромную дозу опиума...»

Она замолчала. «Этого достаточно, чтобы понять, в каком отчаянии он пребывает. Я уже несколько недель живу в имении Поля в Баварии, так что вся моя коррес­понденция приходит туда. Поль уничтожает самые жес­токие письма, стараясь огородить меня от боли, так что я смогла получить только это: «Я отлучаю вас от себя, я выношу обвинительный приговор самому вашему суще­ствованию... Вы причинили вред, вы принесли зло — и не только мне, но и всем, кто любил меня: этот меч ви­сит над вами».

Она посмотрела на Брейера: «Теперь, доктор, вы по­нимаете, почему я так настойчиво советую вам не стано­виться на мою сторону?»

Брейер глубоко вдохнул дым своей сигары. Лу Саломе заинтриговала его, он был увлечен трагической исто­рией, рассказанной ею, но сомнения не отступали. Ра­зумно ли было с его стороны ввязываться в это? В эти джунгли? Какие примитивные и мощные взаимоотно­шения: дьявольская троица, разрушенная дружба Ницше и Поля, тесная связь Ницше с сестрой. И злоба, царящая между ней и Лу Саломе. «Я должен приложить все уси­лия, — сказал он себе, — чтобы не оказаться на линии огня». Самую разрушительную силу, несомненно, несла в себе отчаянная любовь Ницше к Лу Саломе, теперь превратившаяся в ненависть. Но пути назад не было. Он связал себя обязательствами своим беспечным заявлени­ем в Венеции: «Я никогда не отказываю больному в по­мощи».

Он повернулся к Лу Саломе: «Эти письма помогли мне понять вашу тревогу, фройлен Саломе. Я разделяю вашу обеспокоенность состоянием вашего друга: его не­поколебимость внушает опасения, нельзя исключать ве­роятность самоубийства. Но ведь теперь вы вряд ли об­ладаете влиянием на профессора Ницше — как же вы сможете убедить его обратиться ко мне?»

«Вы правы, проблема именно в этом — я уже долго бьюсь над этим. Одно мое имя для него теперь — нож по сердцу, и мне придется действовать через посредников. Это, разумеется, значит, что он никогда, никогда не дол­жен узнать о том, что я с вами встречалась. Вы ни в коем случае не должны рассказывать ему об этом! Но теперь я знаю, что вы хотите с ним встретиться...»

Она поставила чашку на стол и так пристально посмотрела на Брейера, что он был вынужден быстро отве­тить: «Разумеется, фройлен. Как я уже говорил вам в Ве­неции, я никогда не отказываю больному в помощи».

Эти слова заставили Лу Саломе расплыться в широ­кой улыбке. О, ей пришлось пережить больше, чем он думал.

«С этого заявления, доктор Брейер, я начинаю нашу кампанию, цель которой доставить Ницше в ваш каби­нет так, чтобы он не мог заподозрить мое участие в этом. Он находится сейчас в таком бедственном положении, что, я уверена, все его друзья встревожены и будут толь­ко рады оказать содействие любому разумному плану оказания помощи. Завтра я возвращаюсь в Берлин и за­держусь в Базеле, чтобы посвятить в наш план Франца Овербека, давнишнего друга Ницше. Ваша репутация прекрасного диагноста должна сыграть нам на руку. Я уверена, что профессор Овербек сможет убедить Ниц­ше проконсультироваться с вами по поводу состояния своего здоровья. Если у меня все получится, я дам вам знать письмом».

Она торопливо убрала письма Ницше обратно в ри­дикюль, вскочила, подхватила свою длинную плиссиро­ванную юбку, лисий палантин с кушетки и протянула доктору Брейеру руку. «А теперь, мой дорогой доктор Брейер...»

Когда она накрыла его руку своей, сердце Брейера за­колотилось. «Не будь старым идиотом», — сказал он себе, но позволил себе раствориться в тепле ее рук. Он хотел рассказать ей, какое удовольствие доставляли ему ее прикосновения. Возможно, она знала об этом, так как она не отпускала его руку, пока говорила: «Я надеюсь, мы будем поддерживать тесный контакт. Не только из-за моих глубоких чувств к Ницше и моего страха, что я ста­ла невольной виновницей его страданий. Здесь есть кое-что еще. Я также надеюсь, что мы с вами станем друзья­ми. Как вы заметили, у меня множество недостатков: я импульсивна, я вас шокирую, мне чужды условности. Но У меня есть и сильные стороны: я обладаю безошибочным чутьем на людей с благородством духа. И когда мне доводится встретить такого человека, я стараюсь его не терять. Так что, мы будем переписываться?»

Она отпустила его руку, направилась к двери, но вне­запно остановилась. Она достала из сумки два неболь­ших томика.

«Ой, доктор Брейер, совсем забыла. Думаю, вам стоит иметь две последние книги Ницше. Они помогут вам по­нять его. Но он не должен знать, что вы их видели. Это наведет его на подозрения, ведь таких книг было прода­но слишком мало».

Она снова коснулась руки Брейера. «И еще кое-что. Хотя сейчас у Ницше так мало читателей, он уверен, что к нему придет слава. Он сказал мне, что послезавтраш­ний день принадлежит ему. Так что не говорите никому о том, что помогаете ему. Не называйте никому его имя. Если вы это сделаете, а он узнает, он будет рассматри­вать это как великое предательство. Ваша пациентка, Анна О., — это ведь не настоящее ее имя? Вы используе­те псевдоним?»

Брейер кивнул.

«Я советую вам поступать так и с Ницше. AufWiedersehen, доктор Брейер», — и она протянула руку.

«AufWiedersehen, фройлен», — сказал Брейер, кланя­ясь и прижимая ее руку к губам.

Закрывая за ней дверь, он бросил взгляд на две то­ненькие книги в мягком переплете, отметив их странные названия: «Die Frohliche Wissenschaft» («Веселая наука»), «Menschliches, Allwmenschliches» («Человеческое, слишком человеческое»), прежде чем положить их на стол. Он по­дошел к окну, чтобы еще раз напоследок посмотреть на Лу Саломе. Она раскрыла зонтик, сбежала по ступень­кам и, не оглядываясь, села в ожидающий фиакр.



5011224661831898.html
5011354366921706.html
5011438637613789.html
5011499797402449.html
5011694056304028.html