ИЛЬЯ МУРОМЕЦ И СОЛОВЕЙ РАЗБОЙНИК - Русский фольклор


^ ИЛЬЯ МУРОМЕЦ И СОЛОВЕЙ РАЗБОЙНИК


Из того ли то из города из Муромля,

Из того села да с Карачарова

Выезжал удаленький дородный добрый молодец,

Он стоял заутрену во Муромле,

А й к обеденке поспеть хотел он в стольный Киев-град.

Да й подъехал он ко славному ко городу к Чернигову.


У того ли города Чернигова

Нагнанó-то силушки черным-черно,

А й черным-черно, как черна ворона.

Так пехотою никто тут не прохаживат [^ Пехотою прохаживать — т. е. проходить пешком.],

На добром коне никто ту не проезживат,

Птица чёрный ворон не пролётыват,

Серый зверь да не прорыскиват.


А подъехал как ко силушке великоей,

Он как стал-то эту силушку великую,

Стал конем топтать да стал копьем колоть,

А й побил он эту силу всю великую.


Он подъехал-то под славный под Чернигов-град,

Выходили мужички да тут черниговски

И отворяли-то ворота во Чернигов-град,

А й зовут его в Чернигов воеводою.

Говорит-то им Илья да таковы слова:

—Ай же мужички да вы черниговски!

Я не иду к вам во Чернигов воеводою.

Укажите мне дорожку прямоезжую,

Прямоезжую да в стольный Киев-град.


Говорили мужички ему черниговски:

—Ты, удаленький дородный добрый молодец,

Ай ты, славный богатырь да святорусский!

Прямоезжая дорожка заколодела [Заколодела — завалилась павшими деревьями.],

Заколодела дорожка, замуравела [Замуравела — заросла травой.].

А й по той ли по дорожке прямоезжею

Да й пехотою никто да не прохаживал,

На добром коне никто да не проезживал.

Как у той ли то у Грязи-то у Черноей,

Да у той ли у березы у покляпыя,

Да у той ли речки у Смородины,

У того креста у Леванидова

Сидит Соловей Разбойник во сыром дубу,

Сидит Соловей Разбойник Одихмантьев сын,

А то свищет Соловей да по-солóвьему,

Он кричит, злодей-разбойник, по-звериному.

И от его ли то от посвиста солóвьего,

И от его ли то от покрика звериного

Те все травушки-муравы уплетаются,

Все лазоревы цветочки осыпаются,

Темны лесушки к земле все приклоняются,—

А что есть людей — то все мертвы лежат.

Прямоезжею дороженькой — пятьсот есть вёрст,

А й околышей дорожкой — цела тысяча.


Он спустил добра коня да й богатырского,

Он поехал-то дорожкой прямоезжею.

Его добрый конь да богатырский

С горы на гору стал перескакивать,

С холма на холму стал перемахивать,

Мелки реченьки, озерка промеж ног пускал.


Подъезжает он ко речке ко Смородинке,

Да ко тоей он ко Грязи он ко Черноей,

Да ко тою ко березе ко покляпыя,

К тому славному кресту ко Леванидову.

Засвистал-то Соловей да по-солóвьему,

Закричал злодей-разбойник по-звериному —

Так все травушки-муравы уплеталися,

Да й лазоревы цветочки осыпалися,

Темны лесушки к земле все приклониляся.

Его добрый конь да богатырский

А он на корни да спотыкается —

А й как старый-от казак да Илья Муромец

Берёт плёточку шёлковую в белу руку,

А он бил коня да по крутым рёбрам,

Говорил-то он Илья таковы слова:

—Ах ты, волчья сыть да й травяной мешок!

Али ты идти не хошь, али нести не можь?

Что ты на корни, собака, спотыкаешься?

Не слыхал ли посвисту солóвьего,

Не слыхал ли покрика звериного,

Не видал ли ты ударов богатырскиих? —

А й тут старый казак да Илья Муромец

Да берёт-то он свой тугой лук разрывчатый [Лук разрывчатый — тугой лук, издававший при стрельбе резкий звук.],

Во свои берёт во белы он во ручушки,

Он тетивочку шёлковеньку натягивал,

А он стрелочку каленую накладывал,

Он стрелил в тóго-то Соловья Разбойника,

Ему выбил право око со косицею [Косица — висок и надбровье.],

Он спустил-то Соловья да па сыру землю,

Пристегнул его ко правому ко стремечку булатному,

Он повёз его по славну по чисту полю,

Мимо гнездушка повёз да соловьиного.


Во том гнездышке да соловьиноем

А случилось быть да и три дочери,

А й три дочери его любимыих.

Бóльша дочка — эта смотрит во окошечко косявчато,


Говорит она да таковы слона:

—Едет-то наш батюшка чистым полем,

А сидит-то на добром коне,

И везёт он мужичища-деревенщину

Да у правого у стремени прикована.


Поглядела как друга дочь любимая,

Говорила-то она да таковы слова:

—Едет-то наш батюшка раздольицем чистым полем,

Да й везёт он мужичища-деревеищину

Да й ко правому во стремени прикована.


Поглядела его меньша дочь любимая,

Говорила-то она да таковы слова:

—Едет мужичище-деревенщина,

Да й сидит мужик он на добром коне,

Да й везёт-то наша батюшка у стремени,

У булатного у стремени прикована —

Ему выбито-то право око со косицею. —

Говорила-то й она да таковы слова:

—А й же мужевья наши любимые!

Вы берите-тко рогатины звериные

Да бегите-тко в раздольице чистó поле,

Да вы бейте мужичище-деревенщину!


Эти мужевья да их любимые,

Зятевья-то есть да соловьиные,

Похватали как рогатины звериные

Да й бежали-то они да во чисто поле

Ко тому ли к мужичище-деревенщине

Да хотят убить-то мужичища-деревенщину.

Говорит им Соловей Разбойник Одихмантьев сын:


—Ай же зятевья мои любимые!

Побросайте-тко рогатины звериные,

Вы зовите мужика да деревенщину,

В своё гнёздышко зовите соловьиное,

Да кормите его ествушкой сахарною,

Да вы пойте его питьецем медвяныим,

Да й дарите ему дары драгоценные! —


Эти зятевья да соловьиные

Побросали-то рогатины звериные,

А й зовут мужика да й деревенщину

Во то гнездышко да соловьиное.

Да й мужик-то деревенщина не слушатся,

А он едет-то по славному чисту полю

Прямоезжею дорожкой в стольный Киев-град.


Он приехал-то во славный стольный Киев-град

А ко славному ко князю на широкий двор.

А й Владимир-князь он вышел со божьей церкви,

Он пришел в палату белокаменну,

Во столовую свою во горенку,

Они сели есть да нить да хлеба кушати,

Хлеба кушати да пообедати.


А й тут старыя казак да Илья Мурóмец

Становил коня да посередь двора,

Сам идет он во палаты белокаменны.

Проходил он во столовую во горенку,

На пяту [Пята — нижний угол двери у стены, где находился шин, вставленный в гнездо.] он дверь-то поразмахивал,

Крест-от клал по по-писаному,

Вёл поклоны по-учёному,

На все на три, на четыре на сторонки низко кланялся,

Самому князю Владимиру в особину,

Ещё всем его князьям он подколенныим [^ Князья подколенные — т. е, младшие. Колено — род, племя.].


Тут Владимир-князь стал молодца выспрашивать:

—Ты скажи-тко, ты откулешний, дородный добрый молодец,

Тебя как-то, молодца, да именéм зовут,

Величают, удалого, по отечеству? —

Говорил-то старыя казак да Илья Муромец:

—Есть я с славного из города из Муромля,

Из того села да Карачарова,

Есть я старыя казак да Илья Муромец,

Илья Муромец да сын Иванович.


Говорит ому Владимир таковы слова:

—А й же старыя казак да Илья Муромец!

Да и давно ли ты повыехал из Муромля

И которою дороженькой ты ехал в стольный Киев-град? —

Говорил Илья он таковы слова:

—А й ты, славиыя Владимир стольно-киевский!

Я стоял заутрену христосскую во Муромле,

А й к обеденке поспеть хотел я в стольный Киев-град.

То моя дорожка призамешкалась.

А я ехал-то дорожкой прямоезжею,

Прямоезжею дороженькой я ехал мимо-то Чернигов-град,

Ехал мимо эту Грязь да мимо Чёрную,

Мимо славну реченьку Смородину,

Мимо славную берёзу ту покляпую,

Мимо славный ехал Леванидов крест. —

Говорил ему Владимир таковы слова:

—А й же мужичище-деревенщина,

Во глазах, мужик, да додлыгаешься,

Во глазах, мужик, да насмехаешься!

Как у славного у города Чернигова

Нагнано тут силы много множество —

То пехотою никто да не прохаживал

И на добром коне никто да не проезживал,

Туда серый зверь да не прорыскивал,

Птицы черный ворон не пролетывал.

А у той ли то у Грязи-то у Черноей,

Да у славноей у речки у Смородины,

А у той ли у березы у покляпыя,

У того креста у Леванидова

Соловей сидит Разбойник Одихмантьев сын.

То как свищет Соловей да по-соловьему,

Как кричит злодей-разбойник по-звериному —

То все травушки-муравы уплетаются,

А лазоревы цветочки прочь осыпаются,

Темны лесушки к земле все приклоняются,

А что есть людей — то все мёртво лежат. —

Говорил ему Илья да таковы слова:

—Ты, Владимир-князь да стольно-киевский!

Соловей Разбойник на твоем дворе,

Ему выбито ведь право око со косицею,

И он ко стремени булатному прикованный.


То Владимир-князь-от стольно-киевский

Он скорешенько вставал да на резвы ножки,

Кунью шубоньку накинул на одно плечко,

То он шапочку соболью на одно ушко,

Он выходит-то на свой-то на широкий двор

Посмотреть на Соловья Разбойника.


Говорил-то ведь Владимир-князь да таковы слова:

—Засвищи-тко, Соловей, ты по-соловьему,

Закричи-тко, ты, сóбака, по-звериному. —

Говорил-то Сóловей ему Разбойник Одихмантьев сын:

—Не у вас-то я сегодня, князь, обедаю,

А не вас-то я хочу да и послушати,

Я обедал-то у старого казака Ильи Муромца,

Да его хочу-то я послушати. —

Говорил-то как Владимир-князь да стольно-киевский:

—А й же старыя казак ты, Илья Муромец!

Прикажи-тко засвистать ты Соловью да й по-соловьему,

Прикажи-тко закричать да по-звериному, —

Говорил Илья да таковы слова:

—А й же Соловей Разбойник Одихмантьев сын!

Засвищи-тко ты во пóлсвиста соловьего,

Закричи-тко ты во пóлкрика звериного. —

Говорил-то ему Соловей Разбойник Одихмантьев сын:

—А й же старыя казак ты Илья Муромеп!

Мои раночки кровавы запечатались,

Да не ходят-то мои уста сахáрные,

Не могу я засвистать да й по-солóвьему,

Закричать-то не могу я по-звериному.

А и вели-тко князю ты Владимиру

Налить чару мне да зелена вина.

Я повыпью-то как чару зелена вина —

Мои раночки кровавы поразойдутся,

Да й уста мои сахарны порасходятся,

Да тогда я засвищу да по-соловьему,

Да тогда я закричу да по-звериному. —

Говорил Илья тут князю он Владимиру:

—Ты, Владимир-князь да стольно-киевский!

Ты поди в свою столовую во горенку,

Наливай-ко чару зелена вина.

Ты не в малую стопу — да полтора ведра,

Подноси-тко к Соловью к Разбойнику.


То Владимир-князь да стольно-киевский

Он скоренько шёл в столову свою горенку,

Наливал он чару зелена вина,

Да не малу он стопу — да полтора ведра,

Разводил медами он стоялыми,

Приносил-то он ко Соловью Разбойнику.

Соловей Разбойник Одихмантьев сын

Принял чарочку от князя он одной ручкой,

Выпил чарочку ту Соловей одним духом.


Засвистал как Соловей тут по-сóловьему,

Закричал Разбойник по-звериному —

Маковки на теремах покривились,

А околенки во теремах рассыпались.

От него, от посвиста соловьего.

А что есть-то людушек — так все мёртвы лежат.

А Владимир-князь-от стольно-киевский

Куньей шубонькой он укрывается.


А й тут старой-от казак да Илья Муромец,

Он скорешенько садился на добра коня,

А й он вёз-то Соловья да во чисто поле,

И он срубил ему да буйну голову.

Говорил Илья да таковы слова:

—Тебе полно-тко свистать да по-солóвьему,

Тебе полно-тко кричать да по-зверииому,

Тебе полно-тко слезить да отцов-матерей,

Тебе полно-тко вдовить да жен молóдыих,

Тебе полно-тко спущать-то сиротать да малых детушек!


А тут Сóловью ему и славу поют,

А й славу поют ему век пó веку!


^ ДОБРЫНЯ И ЗМЕЙ


Добрышошке-то матушка говаривала,

Да й Никитичу-то матушка наказывала:

—Ты не езди-ка далече во чисто поле,

На тую гору да сорочинскую [^ На тую гору да сорочинскую — возможно, речь идёт о последних отрогах Урала.],

Не топчи-ка младыих змеёнышей,

Ты не выручай-ка полонов да русскиих,

Не куплись, Добрыня, во Пучай-реке [Пучай-река — речка Пучайка, в которой, по преданию, крестились киевляне.],

Но Пучай-река очень свирепая,

Но середняя-то струйка как огонь сечёт!


А Добрыня своей матушки не слушался.

Как он едет далече во чисто поле,

А на тую на гору сорочинскую,

Потоптал он младыих змеёнышей,

А й повыручил он полонов да русскиих.


Богатырско его сердце распотелося,

Распотелось сердце, нажаделося [Нажадеться — испытывать жажду.] —

Он приправил своего добра коня,

Он добра коня да ко Пучай-реке,

Он слезал, Добрыня, со добра коня,

Да снимал Добрыня платье цветное,

Да он забрел за струечку за первую,

Да он забрел за струочку за среднюю

И сам говорил да таковы слова:

—Мне, Добрынюшке, матушка говаривала,

Мне, Никитичу, маменька й наказывала:

Что не езди-ка далече во чисто поле,

На тую гору на сорочинскую,

Не топчи-ка младыих змеёнышей,

А не выручай полонов да русскиих,

И не куплись Добрыня, во Пучай-реке,

Ho Пучай-река очень свирепая,

А середияя-то струйка как огонь сечёт.

А Пучай-река — она кроткá-смирна,

Она будто лужа-то дождевая!


Не успел Добрыня словца смолвити —

Ветра нет, да тучу нанесло,

Тучи нет, да будто дождь дождит,

А и дождя-то нет, да только гром гремит,

Гром гремит да спищет молния —

А как летит Змешцо Горшгище

О тыéх двенадцати о хоботах.

А Добрыня той Змеи да приужахнется.


Говорит Змея ему проклятая:

—Ты тетгерича, Добрыия, во моих руках!

Захочу — тебя, Добрыню, теперь потоплю,

Захочу — тебя, Добрыню, теперь съем-сожру,

Захочу — тебя, Добрыню, в хобота возьму,

В хобота возьму, Добрыню во нору снесу!


Припадает Змея как ко быстрой реке,

А Добрынюшка-то плавать он горазд ведь был:

Он нырнéт на бéрежок на тамошний,

Он нырнет на бережок на здешний,

А нет у Добрыиюшки добра коня,

Да нет у Добрыни платьев цветныих —

Только-то лежит один пухов колпак,

Да насыпан тот колпак да земли греческой [^ Колпак да земли греческой — головной убор паломника по святым местам.];

По весу тот колпак да в целых три пуда.

Как ухватит он колпак да земли греческой,

Он шибнет во Змею да во проклятую —

Он отшиб Змеи двенадцать да всех хоботов.

Тут упала-то Змея да на ковыль-траву.

Добрынюшка на ножку он был пóверток,

Он скочит на змеиные да груди белые,

На кресте-то у Добрыни был булатный нож —

Он ведь хочет распластать ей груди белые.

А Змея Добрыне ему взмолится:

—Ах ты, эй, Добрыня сын Никитинич!

Мы положим с тобой заповедь великую:

Тебе не ездити далече во чисто поле,

На тую на гору сорочинскую,

Не топтать больше младыих змеёнышей,

А не выручать полонов да русскиих,

Не купаться ти, Добрыня, во Пучай-реке,

И мне не летать да на святую Русь,

Не носить людей мне больше русскиих,

Не копить мне полонов да русскиих. —

Он повыпустил Змею как с-под колен своих —

Поднялась Змея да вверх под облако.


Случилось ей летать да мимо Киев-града.

Увидела она Князеву племянницу,

Молоду Забаву дочь Потятичну,

Идучись по улицо по широкой.

Тут припадает Змея да ко сырой земле,

Захватила она Князеву племянницу,

Унесла в пору да во глубокую.

Тогда солнышко Владимир стольно-киевский,

А он по три дня да тут былиц [Былица — знахарка, колдунья.] кликал,

А былиц кликал да славных рыцарей:

—Кто бы мог съездить далече во чисто поле,

На тую на гору сорочинскую,

Сходить в нору да во глубокую,

А достать мою, Князеву, племянницу,

Молоду Забаву дочь Потятичну?


Говорил Алёшенька Левонтьевич:

—Ах ты, солнышко Рладимир стольно-киевский,

Ты накинь-ко эту службу да великую

На того Добрышо на Никитича:

У него ведь со Змеею заповедь положена,

Что ей не летать да на святую Русь,

А ему не ездить далéче во чисто поле,

Не топтать-то млáдыих змеенышей

Да не выручать полонов да русскиих.

Так возьмет он Князеву племянницу

Молоду Забаву, дочь Потятичну,

Без бою, без драки-кроволития.


Тут солнышко Владимир стольно-киевский

Как накинул эту службу да великую

На того Добрыню на Никитича —

Ему съездить далече во чисто поле

И достать ему Князеву племянницу

Молоду Забаву дочь Потятичну.


Он пошёл домой, Добрыня, закручинился,

Закручинился Добрыня, запечалился.

Встречах государыня да родна матушка,

Та честна вдова Офимья Александровна:

—Ты ой, рожено мóё дитятко,

Молодой Добрыня сын Никитинец!

Ты что с пиру идёшь не весел-де?

Знать, что место было ти не пó чину,

Знать, чарой на пиру тебя приóбнесли

Аль дурак над тобою насмеялся-де?


Говорил Добрыня сын Никитинец:

—Ты ой, государыня да родна матушка,

Ты честна вдова Офимья Александровна!

Место было мне-ка по чину,

Чарой нá пиру меня не обнесли,

Да дурак-то надо мной не насмеялся ведь,

А накинул службу да великую

А тот солнышко Владимир стольно-киевский,

Что съездить далече во чисто поле,

На тую гору да на высокую,

Мне сходить в норý да во глубокую,

Мне достать-то Князеву племянницу

Молоду Забаву дочь Потятичну.


Говорит Добрыне родна матушка

Честна вдова Офимья Александровна:

—Ложись-ко спать да рано с вечера,

Так утро будет очень мудрое —

Мудренее утро будет оно вечера. —

Он ставал по утрушку ранешенько,

Умывается да он белёшенько,

Снаряжается он хорошохонько.

Да идёт на конюшню на стоялую,

А берёт в руки узду он да тесьмяную,

А берёт он дедушкова да ведь добра коня.

Он поил Бурка питьём медвяныим,

Он кормил пшеной да белояровой,

Он седлал Бурка в седелышко черкасское,

Он потнички да клал на потнички,

Он на потнички да кладёт войлочки,

Клал на войлочки черкасское седелышко,

Всех подтягивал двенадцать тугих подпругов,

Он тринадцатый-от клал да ради крепости,

Чтобы добрый конь от с-под седла не выскочил,

Добра молодца в чистом поле не вырутил [Вырутить — уронить, сбросить.].

Подпруги были шёлковые,

А шпеньки у подпруг все булатные,

Пряжки у седла да красна золота —

Тот да шёлк не рвется, да булат не трётся,

Красно золото не ржавеет,

Молодец-то па коне сидит да сам не стареет.


Поезжал Добрыня сын Никитинец,

На прощанье ему матушка да плетку подала,

Сама говорила таково слово:

—Как будешь далече во чистом поле,

На тыя горы да не высокий,

Потопчешь младыих змеёнышей,

Повыручишь полонов да русскиих,

Как тыи-то младые змеёныши

Подточат у Бурка как они щеточки,

Что не может больше Бурушко поскакивать,

А змеёнышей от ног да он отряхивать,

Ты возьми-ко эту плёточку шёлковую,

А ты бей Бурка да промежу ноги,

Промежу ноги да промежу уши,

Промежу ноги да межу задние,—

Станет твой Бурушко поскакивать,

А змеёнышей от ног да он отряхивать —

Ты притопчешь всех да до единого.

Как будет он далече во чистом поле,

На тыя горы да на высокая,

Потоптал он младыих змеёнышей.

Как тыи ли младые змеёныши

Подточили у Бурка как они щеточки,

Что не может больше Бурушко поскакивать,

Змеёнышей от ног да он отряхивать.

Тут молодой Добрыня сын Никитинец

Берёт он плёточку шёлковую,

Он бьёт Бурка да промежу уши,

Промежу уши да промежу ноги,

Промежу ноги межу задние,

Тут стал его Бурушко поскакивать,

А змеенышей от ног да он отряхивать,

Притоптал он всех да до единого.


Выходила как Змея она проклятая

Из тыя поры да из глубокий,

Сама говорит да таково слово:

—Ах ты, ай, Добрынюшка Никитинец!

Ты, знать, порушил свою заповедь.

Зачем стоптал младыих змеёнышей,

Почто выручал полоны да русские? —

Говорил Добрыня сын Никитинец:

—Ах ты, эй, Змея да ты проклятая!

Чёрт ли тя нес да через Киев град,

Ты зачем взяла Князеву племянницу

Молоду Забаву дочь Потятичыу?

Ты отдай же мне-ка Князеву племянницу

Без боя, без драки-кроволития! —

Тогда Змея она проклятая

Говорила-то Добрыне да Никитичу:

—Не отдам я тебе князевой племянницы

Без боя, без драки-кроволития!


Заводила óна бой-дракý великую

Они дрались со Змеею тут трои сутки,

Но не мог Добрыня Змею перебить.

Хочет тут Добрыня от Змеи отстать —

Как с небес Добрыне ему глас гласит:

—Молодой Добрыня сын Никитинец!

Дрался со Змею ты трои сутки,

Подерись со Змеёй éщё три часа:

Ты побьешь Змею да ю, проклятую! —

Он подрался со Змеею éщё три часа,

Он побил Змею да ю, проклятую, —

Тая Змея, она кровью пошла.


Стоял у Змеи он тут трои сутки,

А не мог Добрыня крови переждать.

Хотел Добрыня от крови отстать,

Но с небес Добрыне опять глас гласит:

—Ах ты, эй, Добрьшя сын Никитинец!

Стоял у крови ты тут трои сутки —

Постой у крови да ещё три часа,

Бери своё копьё да мурзамецкое [Мурзамецкое — восточное.]

И бей копьём да о сыру землю,

Сам копью да приговаривай:

«Расступись-ко, матушка — сыра земля,

На четыре расступись да ты на четверти!

Ты пожри-ко эту кровь да всю змеиную!»


Расступилась тогда матушка — сыра земля,

Пожрала она кровь да всю змеиную.

Тогда Добрыня во пору пошёл,

Во тыя в норы да во глубокий.

Там сидит сорок царей, сорок царевичей,

Сорок королей да королевичей,

А простой-то силы — той и сметы нет [^ Сметы нет — так много, что не сосчитать.],

Тогда Добрынюшка Никитинец

Говорил-то он царям да он царевичам

И тем королям да королевичам:

—Вы идите нынь туда, откель принесены.

А ты, молода Забава дочь Потятична, —

Для тебя я эдак теперь странствовал —

Ты поедем-ка ко граду ко Киеву,

А й ко ласковому князю ко Владимиру. —

И повёз молоду Забаву дочь Потятичну…


5009083701102350.html
5009124572895804.html
5009227295668193.html
5009296237188187.html
5009373625278423.html