интеллектуального превосходства - Лекций, 1 ответ на вопросы, Дорнах 10 апреля 1921(ответ); 5-23 сентября 1924 года...

интеллектуального превосходства данного лица. Нельзя смотреть на человека, стоящего в профиль, без чувства его интеллектуального превосходства или же интеллектуальной несостоятельности. В жизни ведь проявляется и последнее. Тот, кто непосредственно воспринимает жизнь, не может, смотря на человека en face определить, умен он, или глуп. Здесь можно видеть хороший он, или плохой человек, сострадательный или эгоист; если же смотреть в профиль, то можно заметить умен он или глуп. И так как желающий использовать свой профиль, конечно, всегда думает, что он умен, то он и стремится показать свое умственное превосходство.

Актер должен ещё нечто присоединить к этому; он должен несколько откидывать голову назад. И тогда, стоя перед зрителем в профиль, он выражает свое превосходство перед собеседником. Поэтому при художественной игре необходимо, чтобы актер, изображающий свое превосходство перед партнерами, становился к зрителю в профиль, слегка откидывая голову назад. Дилетантизм должен быть совершенно изгнан со сцены. Совершенно так же, как в живописи нужно сначала изучить краски и пройти подготовительное обучение совершенно такие нужно поступать и в сценическом искусстве, иначе не получится актера, а будет только нехудожественное актерство в духе Рейнгардта или Бассермана.

Когда же вы стоите только частью в профиль к зрительному залу, то проявляется не интеллектуальное превосходство, - но если при этом голова слегка наклонена - интеллектуальный интерес к словам собеседника: интеллектуальный интерес.

Наоборот, если мы хотим изобразить душевное настроение слушающего, то говорящий на сцене должен больше поворачиваться лицом к зрителю. Данная сцена чрезвычайно оживляется, если не обращаться на сцене к пониманию слушающего - слушающего актера - но желая воздействовать на его разум, встать самому говорящему актеру в профиль; желая воздействовать на настроение, выбрать позу ан фасс к залу.

Благодаря пониманию и соблюдению всех этих условий, сценическое искусство в своем содержании поднимется над дилетантизмом. Интеллектуальное или душевное будет выражаться уже в том, как будет стоять, или ходить актер. Воля же всегда будет выражаться в движении, причем непременно нужно соблюдать то, что я говорил уже о формах движения: воля, исходящая из данного содержания, и обращенная к другому. Не правда ли, в речи один человек выражает, чего он хочет, а другой, слушающий его, может или согласиться с его волей или желать воспрепятствовать ей. Таковы две ситуации, которые могут дойти до крайности, а между ними конечно, всевозможные оттенки.

Всякое воление - когда мы соглашаемся с волей другого - должно быть связано с каким-нибудь движением или всего тела, или рук слева направо. Сделайте пробу: пусть один говорит что-нибудь, в чем выражается воля, пусть другой стоит перед ним и делает жест слева направо - и вы получите жест согласия на волю говорящего. Если слушающий сделает движение справа налево, значит он отклоняет волю другого, и предполагает поставить ему на пути препятствия. Особенно четко это выразится, если такие движения будут произведены головой, но, конечно, и тело надо призвать на помощь.

Все эти вещи должны войти в школу режиссерского искусства, в единую школу сцены. Я вчера высказал парадоксы, что в беге мы инстинктивно учимся походке, нужной на сцене, в прыжке инстинктивно учимся измененной, быстрой или медленной походке, в борьбе движениям кистей и рук. Но как выполнить все это практически?

Конечно, обучение прежде всего нужно начать с того, чтобы действительно практиковаться в беге, прыжке, борьбе, подобии метания диска и подобии бросания копья, чтобы вообще войти в эти движения. Этим мы избежим с самого начала чувства, что актер не владеет своим телом. Теперь как раз очень часто бывает чувство, что в сущности все эти люди, прыгающие и приплясывающие на сцене, не владеют своим толом. Совершенно иначе владели бы своим телом актеры, если бы игре предшествовали вышеописанные упражнения.

Затем нужно перейти к тому, чтобы одно извлекать из другого. Ученик упражняется полчаса или четверть часа в беге, затем полчаса или три четверти часа в походке на сцене и т. д., одновременно с прыжком и борьбой. Оба последние упражнения соединяются. Но здесь нужно обратить внимание ещё на нечто другое. Для того, чтобы действительно извлечь из тела словообразование, нужно производить упражнения следующим образом.

Нужно, чтобы для первых четырех упражнений: упражнении в походке, упражнении в измененной походке, упражнения в движениях рук и кистей рук, и упражнения в игре лица, читал рецитатор, а учащийся актер должен сначала безмолвно делать соответствующий жест и мимику. Эти первые четыре рода обучения можно позднее производить так, чтобы актер, разучивая свою роль, упражнялся сначала в жестах, не произнося слов, а чтобы чтец драматической группы, всего ансамбля, читал пьесу для практики в немой игре. И только при пятом упражнении ученик может перейти к речи, сопровождающей жести, в которой раньше он практиковался без жестов, как в рецитации.

Обе эти вещи - жест и словообразование, должны быть сознательно включены одно в другое. Только тогда вы получите необходимый художественный стиль.

Конечно, для этого нужно считаться с чувствами отдельных директоров театра в прежнее время. Так, например, директор театра Лаубе чувствовал, что для целостного ансамбля нужен рецитатор. Стракон, например, бывал часто рецитатором. Но только он не действовал в описываемом мною направлении, а больше пытался насильственно обучать своих учеников. С этой точки зрения, был интересно наблюдать, как старый Стракон дрессировал людей, правда, с лучшими намерениями и по тому времени не плохо в художественном отношении. Когда он что-нибудь вдалбливал ученику, тот вскоре стоял перед ним на вытяжку и ему казалось, что Стракон хочет растянуть все его члены, и прежде всего перегнуть бедра так, что могут выскочить коленные чашки; или же ученик лежал на полу, а Стракон стоял на нем, а между этими двумя положениями разные другие оттенки. Но в этом был темперамент. Темперамент же необходим в сценическом искусстве.

Я не хочу сказать, что истинное художественное стремление не достигает цели. В древней Индии существовало более духовное учение о происхождении видов, чем у нас. Там на некоторые породы обезьян смотрели тоже как на людей. Но в своем заблуждении они были последовательнее, чем мы. Там говорили: обезьяна тоже могла бы разговаривать, но они не хотят отчасти потому, что они упрямы, отчасти потому, что они стесняются. Размышление совершенно правильное, так как само собою разумеется, если бы обезьяны были людьми, на пути к человеку, они должны были бы уметь говорить. Я постоянно вспоминаю об этом размышлении, когда думаю, как многие сейчас лишены темперамента, и как раз те, кому он нужен. И я, правда, думаю: темперамент у них есть, они только не хотят показать его. Я думаю, что это так: современные люди обладают большим темпераментом, чем они это показывают. Ведь уже в детстве считается неприличным проявлять свой темперамент. Как достается иногда детям, когда они показывают свой темперамент. А между тем к этому нужно подходить с известным пониманием.

Если шкода актеров будет устроена так, как я пояснял, то ученики не будут бояться прыжка, борьбы и метанья диска. Если преподаватель обладает нужным темпераментом и не ходил с вытянутой физиономией, если у него есть немного юмора - то из этих упражнений вырастет и темперамент. Люди не будут больше стесняться проявлять темперамент. Для овладения темперамента можно кое-что делать, но этого как раз теперь не делают. И это, мои милые друзья, необходимая принадлежность искусства, поскольку человек им занимается, и об этой принадлежности нужно знать.

Темперамент необходим. Человек может, пожалуй, писать без темперамента мистические книги. Если они кому-нибудь нравятся, тем лучше, мы не видим их автора. Но в тех родах искусства, где человек показывает самого себя, темперамент необходим, и также повышенный темперамент - юмор. Тогда все эти вещи могут начать становиться эзотерическими. И мы теперь проникнем в эзотерическую суть вещей.


Лекция десятая

Сценическое искусство вообще

Мистериальный Характер Драматического Искусства

Мои милые друзья!

Я хотел бы к предшествовавшим рассмотрениям прибавить ещё нечто, что сможет подвести нас, к уже вчера мною указанному, эзотерическому углублению всей темы, и что должно пояснить нам отношение актеров к драме. Мы никогда не сможем правильным образом почувствовать нашу - если я могу так выразиться в данном случае - задачу, (относительно публики вы увидите, что дело обстоит несколько иначе) нашу художественную и человеческую задачу по отношению к сценическому искусству, если, с одной стороны, не заглянем в глубокие основы этого искусства в современном человеке, а, с другой - в человеческое развитие, в настоящей фазе которого мы живем.

Актер должен иметь возможность прочувствовать каким образом художественно образованное, произносимое слово может стать духовным откровением для всего человека. Благодаря более глубокому проникновению в драматическое искусство, он приобретает в известном смысле духовное понимание своего признания. В свою очередь это, более духовное понимание своего признания дает ему возможность применить необходимую внутреннюю энергию, чтобы все более и более художественно строить и все частности своей сценической деятельности, все, что требует от него его признание.

Обратим внимание на следующее: в самой сути произношения согласных лежит деятельность нёба, языка, губ и т. д. при словообразовании. С другой стороны, мы можем глубоко уяснить себе, как слово, чтобы стать внутренне существенным и полным содержания, переживается именно в этих вышеуказанных органах. И если не бояться рассматривать вещи по существу, то нужно начинать с более осязательного, чтобы затем перейти к более духовному.

Поэтому возьмем исходной точкой обыкновенное физическое чувство вкуса; совсем не лишнее обозначить художественное понимание человека, как вкус. Когда мы в наши дни говорим о художественном вкусе, или же о вкусе огурца или телятины, то мы уже не ощущаем той необходимости, которая побудила людей назвать то и другое одинаковым словом - вкус. Возьмем случай, когда человек ест что-нибудь горькое, горькую пищу или напиток в обыкновенном материальном смысле - тогда ощущение горького вкуса он возлагает на заднюю часть своего языка и неба, так что, следовательно, в тот момент, когда горькое проникает изо рта в пищевод и мы переживаем совершенно материальное физическое ощущение горечи, занятыми являются небо в связи с языком и задняя часть языка.

Но вы можете также вкушать и что-нибудь кислое, имея при этом переживание кислого. В этом случае вы возлагаете на край языка обязанность сообщить вам ощущение кислоты. И он занят, в то время как вы имеете переживание кислого. Когда же вы имеете ощущение сладкого, то главным образом тогда занят кончик языка. Итак, мы видим, что отношение к внешнему миру строго регулируется законами организма. Мы не можем войти в дружбу с кончиком языка так, чтобы он сообщал нам ощущение кислого или горького. Он остается бездеятельным при кислом или горьком. Свою характерную деятельность он проявляет только если мы берем в рот что-нибудь сладкое.

Но мы действительно не без причины переносим на моральные впечатления выражения: кислый, горький, сладкий. Мы даже очень решительным образом говорим о кислом, о горьком, о сладком, как о моральных впечатлениях. Я говорю "решительным образом" потому, что мы, например, вовсе не всегда в словах другого человека видим что-нибудь кислое. Но уже в его мимике, покорствуя естественному инстинкту, мы говорим о кислом лице. Мы не легко назовем кислой какую-нибудь фразу, но лицо мы чрезвычайно легко назовем кислым.

То, что побуждает нас определять лицо словом кислое, действует в задней части языка, обращенной к гортани; несколько духовнее, но все же как если бы мы проглотили уксус. Это внутреннее сродство, инстинктивно проявляющееся в человеке. В это мгновение подсознательное в нас совершенно точно устанавливает соотношение между уксусом и лицом. Уксус же имеет ту особенность, что он воздействует на малые пассивные частицы языка, Лицо "тетушки" при известных обстоятельствах имеет ту особенность, что воздействует на более активные части той же области.

Мы наблюдаем здесь таинственный переход от ощущения в речи. Этот переход действительно существует. Моральное возбуждает речь тем же путем, каким физическое возбуждает ощущение. Значит это мы получим возможность - я хотел бы сказать - погрузиться в более глубокие сферы действительности. Мы поймем, что это хорошо, если я выскажу предложение, художественно относящееся к кислому лицу тетки; как внимательный наблюдатель жизни, я замечу потом в душе ясное ощущение, ясный привкус уксуса. Такое наблюдение переводит от физического к моральному.

А если кто-нибудь мне делает упрек, или если я выслушал упрек, то было бы хорошо при этом инстинктивно пробудить в душе привкус вермута.

Если мне, например, нужно изобразить надворного советника, к которому приходит проситель, желающий получить место (это может быть в пьесе), - и если последний льстит ему, то хорошо, если во время моей речи я буду вызывать и удерживать привкус сахара. Также и при слушании я буду инстинктивно давать правильный жест, если вызову перед своей душой привкус сахара.

В наши дни можно было бы сказать: выражаясь таким образом мы принимаем вещи в достаточной степени реалистически: материально-натуралистически. Но можно позволить себе высказывать вещи таким образом, только приникая во внимание историческое развитие сценического искусства, приведшее к современной драме. Ибо в конце концов современнее искусство сцены все же ведет свое происхождение из того, что ощущалось как мистерия. У нас не будет достойного понимания сценического искусства, если мы не сможем пойти назад к искусству мистериальному. Мистериальное же искусство, с одной стороны, прослеживало всякое изображение до импульсов, проникающих из духовного мира в человека.

С другой стороны, оно прослеживало эти духовные импульсы вплоть до материальных подробностей, так что, например, те, которым предстояло выступать в древних мистериях, подготовлялись в нахождению слова, мимики и жеста употреблением уксуса или вермута, или чего-нибудь подобного. Только в том случае мы начинаем строго художественно принимать вещи, если ищем художественное образование даже в телесной переживании. Иначе при представлении, где изобразительное по самому своему существу должно проникать до кончиков пальцев, - я видел, как на сцене высовывают язык, значит даже до кончика языка - мы останемся на поверхности.

Конечно, в том, что мы встречаем в наши дни, как примитивное сценическое искусство, то искусство, о котором я упоминал недавно, представления, которые мы можем видеть, например, на выставках - первобытное изобразительное искусство Востока на Лондонской выставке - в нем мы не проникаем до искусства мистериального - (это лишь этапы более раннего сценического искусства). Этот род искусства мы сначала оставим и вернемся к нему потом; поищем сейчас происхождение драмы из мистерии для того, чтобы уяснив себе мистериальный характер обыкновенной драмы, мы смогли бы серьезно отнестись к деятельности современного актера.

В сущности, в костюмах люди изображали только деяния богов в человеческой жизни. И если бы у нас сохранились многие из утерянных творений Эсхила, то, хотя мы и не увидели бы в них непосредственно древнейшее мистериальное искусство, но все же его отзвук. Мы увидели бы, что к содержанию драмы актеры приступали со священным трепетом. Ибо изображались не человеческие дела на земле, но действительно сверхчувственные события, которые, ??? к человеческой жизни, разыгрывались между богами.

Должно было изображаться происходящее в сверхчувственном мире, среди сверхчувственных существ в его воздействии на земное.

Но к непосредственному наглядному изображению этих вещей в древние времена относились со священным трепетом. Было чувство: нужно дать на сцене отображение самих богов. Нужно было так построить представление, чтобы зритель почувствовал: сами боги частью своего существа спустились на сцену.

Как искали достигнуть такого впечатления. Тем, что сначала вообще на сцене не было действующих лиц, не было актеров, изображающих бога или человека, а были хоры, хоры, исполняющие особого рода речитативы под аккомпанемент инструментов, это было нечто среднее между речью и пеньем; это словообразование в значительной степени превосходило обычную стилизацию и давал в звуке, в слогах, в предложениях истинный художественный образ паривший на сцене, возникавший из музыкального, пластического и живописного слова, и чаровавший зрителей или слушателей. И слушатель имел, согласно древнему пониманию, не только представление, но реальное созерцание; он знал: эти хоры сделали все, чтобы дать богам возможность воплотиться в музыкально пластическое словообразование.

Таким образом, музыкально пластически живописное словообразование достигло такой индивидуализации, что могло изображать собою божественные существа. И так действительно делалось в древнейшие времена в Мистериях. Представление создавало атмосферу, соединявшую то, что происходило на сцене, с тем, что переживалось в зрительном зале, и что как некая астральная аура наполняла пространство: это было то, что мы можем назвать теперь страхом перед божественным бытием, благоговением, трепетом. Человек ощущал себя в присутствии сверхчувственного мира. Ощущение это было реальным.

В связи с этим ощущеньем в человеке должно было возникнуть чувство со-переживания духовного мира в своем моральном и душевном существе. Сопереживание божественного было второй целью этих древних Мистерий: страх перед богами в лучшем смысле этого слова и сопереживание Божественного.

Но постепенно у человека пропадала способность видеть что-нибудь в образах не телесных. Следствием этого явилась замена слова, пластических, живописных, музыкальных слов, в речитативе, в высокой стилизации, - образом самого человека для того, чтобы передавать божественные очертания, не воспринимаемые более в живописно пластически-музыкальных словах, своими собственными человеческими очертаниями.

Но человек не должен был забывать, что он бог. Посмотрите на египетских богов. Как общее правило, - если только образно не вызывалось опять-таки другой целью - им не давали пошлых человеческих лиц, - что я хочу этим сказать, пояснялось в прошлых лекциях этого курса, - им не делали пошлых человеческих лиц. Египетские боги, и как раз высшие, то есть наиболее духовные, имели лица животных, они твердо удерживали то, что указывало на вечное, у них не било вечно-подвижного человеческого лица. Это должно было быть выражено остальными частями тела. Длительное должно было проявляться в неподвижности физиономии. Человеческое лицо не может оставаться длительно неподвижным. Иначе оно приобретает выражение мертвенного, судорожно застывшего. Если мы хотим в чувственном мире воплотить длительное, которое присуще духовному, в противоположность изменчивому, то мы должны с необходимостью прибегнуть к лику животного.

Итак, в египетском культе мы видим, с одной стороны, сверхчувственных богов с животными лицами. И когда человек появлялся на сцене, он был в маске, напоминающей животных. Эти вещи развились из внутреннего хода духовной жизни.

Но человек изображал сначала не человека, он изображал бога, и чаще всего именно того бога, который ближе всех стоял к человеку - Диониса. Таким образом к хору присоединялся актер, выступавший в середине его, затем второй актер - и тогда возник диалог - и потом все больше и больше участников. И только чувствуя во всем драматическом изобразительном искусстве волшебное веяние его происхождения, может современный актер правильно явить его зрителю; он должен знать, что сценическое искусство произошло из культа, который изображал события и существа духовных миров.

Ещё в средние века, мои милые друзья, люди ощущали это. Если мы вернемся назад к эпохе, которая предшествовала светскому театру, то найдем, что представление было всегда связано с культом. Мы увидим, что при известных обстоятельствах рождественское богослужение, которое должно было привести людей к наглядному созерцанию Божественного, совершалось в церкви или перед церковью в виде рождественских мистерий, и можно проследить, как сценическое представление является расширением церковного культа и как священнослужитель, совершающий обряд, потом появляется сам актер и участвует в рождественских представлениях.

Это уже не то священное чувство, которое лежало в основе древних мистерий, когда актер был вчленен в мистерию, непосредственно был с нею связан, теперь они разделены, но связь все ещё чувствуется. Тоже самое было и в другие праздники.

Наблюдая это сакральное происхождение сценического искусства, мы находим, что, с другой стороны, сюда привходит другая часть его, более светская, уже не так близко стоящая к культу. Эта часть имела подобное же происхождение. Сначала человек в великой Природе, окружающей его, чувствовал только божественное с которым он был связан, бога в облаках, бога в молнии и громе, но больше всего он чувствовал приближение бога тогда, когда через посредство хора звучало объективное, художественно-образованное и музыкально-модулированное слово.

Но здесь человек научился постепенно узнавать другую тайну именно, что навстречу божественному, идущему к нам из мировых далей, изнутри, как это, тоже звучит божественное, живущее в нас самих. Тогда человеком овладевало ощущение, которое можно характеризовать следующим образом.

Первоначально хор подготовлял почву в своем художественном образованном слове, в котором мог - конечно не воплощаться, но инкорпоризироваться бог. Таким было первоначальное мистериальное представление. Затем стал выступать - ибо человечество становилось все менее духовным - отдельный актер, который все же непременно изображал бога. Постепенно, в течение исторического развития стали ощущать, что человек, изображая свое глубочайшее внутреннее существо, изображает божественное. Человек пришёл к мысли, что в то время, как он изображает божественное начало своего окружения, он может также изображать свое собственное божественное начало. Таким образом из изображения богов в сценическом искусстве развилось изображение внутреннего человеческого существа, изображение души. И естественно должна была возникнуть потребность включить в образование речи и глубочайшее человеческое переживание и в изобразительный жест.

Потом из этого развилось - во времена, когда это ещё было инстинктивно значительно все, о чем я говорил в эти дни, - все то, что должно быть снова возобновлено, что с полной необходимостью должно быть воспринято драматической техникой: вплоть до метанья диска, с одной стороны, и вплоть до ощущения кислого и горького привкуса. Нужно опять вернуться к принятию того, что лежит в основе человеческого изобразительного искусства.

Если созерцать его медитативно, то некий образ, мои милые друзья, может наглядно показать вам развитие сценического искусства и дать вам побуждение вжиться во все те вещи, - которые я детально обрисовал вам в последние дни, и которые сейчас мне хотелось бы осветить с более общей точки зрения.

Представим себе хотя бы современную сцену (конечно, схематически, так как мы переносимся мысленно в древнейшие времена), и в середине сцены звучит, исходя из хора: живописно-пластическое, музыкальное слово. В нем ощущается бог. Бог открывается в живописно-музыкально-пластическом слове. Бог хочет явиться зрителю.

В следующие (стадии, там, где только инкорпорировался бог в образованном слове, выступает среди хора действительный, настоящий человек, который только изображал бога и потому мог учиться у хора; он прибегал даже к всевозможным инструментам для усиления человеческого голоса, чтобы не давать чисто человеческого внутреннего, но чтобы воспроизводить объективно даваемое хором во внешнем мире. Сначала в своей рецитации человек только продолжал хор. Разумным людям в древней Греции наш современный разговор на сцене по сравнению со звуками божественного голоса, которому подражал актер своим мощным, и ещё усиленным инструментом, голосом - показался бы мышиным писком. (Инструмент для усиления голоса употреблялся не только потому, что играли на открытом воздухе и следовательно нуждались в громком голосе но и по вышеуказанной причине). Это так. Ибо божественный мир устремлялся через сценическое представление.

Потом человек стал замечать, что божественное в ней самом. Изображение бога превратилось в изображение человека. Необходимым следствием было, что человек должен был научиться
4999968266590772.html
5000104483167532.html
5000212887749059.html
5000362605106413.html
5000524709899676.html