И. М. Каспэ, аспирантка (рггу) Конфликт «учителей» - страница 10

^ Тема Перестройка и возможность переосмысления прошлого: исследовательская позиция историка
Выступления

Прозоров В., РГГУ. Изначально я собирался говорить о ремесле историка и постперестроечный период. Именно поэтому меня так вот задела в первой части обсуждения проблема, как разделяются поколения.

Естественно, когда мы говорим о поколениях - особенно, когда говорим об академическом поколении, о поколении историков, ученых - нельзя это все разделить таким образом, что тот, кто родился до такого-то года, думает так, а тот, кто родился после этого года, думает совсем иначе.

Я основываю некоторые свои наблюдения на опыте изучения не только литературы, но и диссертаций, с которыми я знакомился, в том числе в России, в Соединенных Штатах и Германии. Прежде всего меня интересовали медиевистика, античность и некоторые проблемы ранней и новой истории.

Мне кажется, что за последние 10 лет в историографии и в исследовательских позициях историков наблюдается явный отход от теоретизирования, создания моделей, от социального моделирования и попыток представить изучаемое общество как некий целостный организм. На мой взгляд, в тех областях, о которых я говорю, историки возвращаются к позитивизму. Они возвращаются к позитивизму в том смысле, что все чаще и чаще в диссертациях история пишется в духе Леопольда фон Ранке, т.е. так, как это было на самом деле, а фактически так, как история рассказывается в источниках. Я повторяю, что не только в России, но и американских и немецких диссертациях это тоже прослеживается.

Что касается России, то фактически ушла из нашей жизни научно-популярная литература. Почему? Потому что в научно-популярной литературе как раз должны присутствовать модели. Но раз их нет, значит, историкам, к сожалению, нечего написать. Место научно-популярный литературы заняли псевдонаучные изыскания, псевдонаучные рассуждения, о которых вы, наверное, все знаете и которых слишком много - для этого достаточно зайти в магазины и посмотреть.

Кроме этого, не только научно-популярная литература ушла из нашего с вами обихода, но появилось много энциклопедий, где история тоже трактуется - я связываю это как раз с отсутствием моделирования - где история трактуется в позитивистском духе. Появилось много справочников, много учебников, множество переводов источников на русский язык. Это отчасти хорошо, но отчасти и плохо. Потому что, повторяю, если нет этого моделирования, то переводы остаются лишь попыткой историков найти себе приложения в какой-то другой сфере, в данном случае в сфере переводов.

И самая серьезная опасность, в связи с кризисом историоцизма грозит образованию. Преподавая в университете, я вижу, студентам - не говоря уже о школьниках - стало довольно трудно по учебникам представлять себе историю как живой развивающийся организм. Повторяю, во многих учебниках история превращается в набор фактов. Это вполне в русле реформы образования, которая сейчас идет и которая, в общем-то, состоит в том, чтобы формализовать гуманитарные знания, разбить его на тесты - в принципе это легко сейчас сделать, потому что позитивистский настрой позволяет проводить реформу именно в таком духе.

Я хотел бы призвать историков все-таки переломить эту тенденцию. Но прежде всего я призываю историков к тому, чтобы они сохранили классическое образование в том виде, в котором оно было и до 17-го года и в котором оно в принципе, существовало при советской власти. Если нам удастся это сделать, я думаю, нам всем станет жить лучше.

^ Чечель И.Д.

У меня сразу же рождается контраргумент, поскольку, признаться, мое видение исторической науки, роли социального знания в жизни общества кардинально отлично от Вашего. Я не представляю себе, что такое «классическое историческое образование». Тем более, в том виде, как оно представлено в дореволюционной отечественной историографии. Что такое «классическое историческое образование»? Это тип историописания Карамзина или тип историописания Костомарова, или, быть может, Ключевского? Ведь там тоже могут быть и есть многообразные градации. А может быть это т. н. «просвещенческий идеал»? Или еще что-то, что классично в меру нашего выбора, который в предлагаемой постановке вопроса - излишняя для меня и для Вас, как профессионалов, роскошь «считывания» новой информации на «старые носители», разговора о неведомо новом на устоявшемся языке? Это первое. Второе. Что есть в Вашей трактовке «научно-популярная литература»? К какому жанру исторической литературы мы можем отнести, допустим, работы последних лет Капустина и Сироткина; Ципко и Афанасьева, Арутюнова; «Краткий курс истории от Владимира Святого до Владимира Путина» того же Г. Бордюгова и Д. Андреева? Что это - академические или «внеакадемические», популярные или научно-популярные, говоря, кажется, излишне метафорически, «священные или мирские» работы? У меня возникают сомнения в традиционности их научного статуса - не характера их исследовательских обобщений, а «прежнего» (классического?) их статуса в качестве научных. Впрочем, это - замечание к дискуссии и, безусловно, тема обсуждения, которую благодаря Вам мы сейчас же вправе заявить. Тем не менее, непросто говорить о «кризисе историцизма» в отсутствии пояснений, о каких «классике» и «научно-популярной литературе» (не говоря уже об «историцизме») заходит речь - как видите, здесь мгновенно возникает дискуссия по этому поводу. Определимся в терминах, прежде всего. И в продолжение раскрытой Вами темы обсудим, в каком обществе мы сейчас живем. Я таким образом перехожу к своей центральной проблеме. Это почти андроповский вопрос: в каком обществе мы живем? Судя по дебатам в сегодняшней науке, мы живем в постмодернистском обществе, в «обществе-Пост». Ученых в этой связи интересуют определенные типы рациональности и не менее определенные наборы исторических текстов. Однако эти каверзные материи мне не хотелось бы кратко затрагивать - я коснусь их только в применении к перестройке. Для меня (как исследователя, как историка, как человека определенного поколения) перестройка – не средоточие несбывшихся надежд и не развенчанное обществом credo шестидесятничества, не «провалы» имперскости и вообще не поиск той индентичности, которая не связана с дифференциацией. Для меня перестройка – известное утрирование того, что называется в постмодернистской критике «Высокой Культурой». Что такое «Высокая Культура»?

Это, например, встреча в ЦДЛ с читательской аудиторией Виталия Коротича, вошедшая в «летописи» «Книжного обозрения» в 1988 году. Он предлагает собравшимся тут же на месте решить: будем ли мы писать советскую историю так, как ее нужно писать, будем ли мы открывать «белые пятна» истории, или же «Огонек» ограничится печатанием бестселлеров и детективов? «Нет!» – выдыхает зал. Это - первая история.

Вторая история. Общество «СССР-Великобритания» устраивает в 1986 г. «Круглый стол» с английскими литераторами. Основная тема – является ли ностальгия по прошлому положительным или отрицательным фактором в литературе? В процессе обсуждения Владимир Карпов (будущий первый секретарь Союза писателей СССР) неожиданно выхватывает набор открыток с изображением лондонских панков в майках с фашистской свастикой, а С. Михалков молниеносно комментирует его действия так: «Что бы делали лично Вы, если бы, придя домой, обнаружили, что кто-то из Ваших детей так выглядит». – «Мои дети так и выглядят, - отзывается кто-то из англичан. - Очень милые дети».

Третья история. Тот же В. Карпов, рассуждая в годы перестройки о советском будущем, прошлом и настоящем, отстаивает такие «максимы и мысли». Литература должна исцелить раны прошлого. Если бы издающиеся сейчас вещи были раньше изданы - наш народ иначе состоялся бы: зло было бы пресечено.

И последнее. Взгляните на письма в исторические журналы 1985-1991 гг. Чему они посвящены? Что пишут, обращаясь к дипломированным историкам, «простые советские трудящиеся»? «Почему вы молчите, историки»? И это тогда-то, когда в научной среде провозглашается «настал час историков!»; когда большинство историков дает интервью, высказывается, когда на новый, принципиально иной, уровень выходит научно-историческая публицистика. Почему вы молчите, историки, - таков первый вопрос. И второй вопрос: «Что же вы пишите и пишете» (я цитирую); «куда вы смотрите? откуда у нас после этого панки берутся»?

Таков и есть поиск «Высокой культуры» - искусное неумение размениваться на «мелочи»: предположение, что теория обогащает практику, а практика – теорию, тогда и только тогда, когда коллективные образцы для подражания (максимально) возвышенны, общественное знание (предельно) истинно, социальная жизнь (только) прогрессивно-планомерна, гражданин (потенциально) сведущ, нравствен, цивилизован; общественная мораль общепринята – иначе, все, что ни есть должное ровно настолько претворено в жизнь, насколько и есть «сама жизнь». И историки «не молчат», если наглядно преобразуют действительность, и дети хороши, если не отходят от всей полноты памяти прошлого, и литература действенна уже потому, что нравственна, и журналистика - не ниже прочих, если не опускается до пропаганды легковесных романов и мн. др. что говорит за одно. В 1985 – 1991 гг. в СССР получает «индульгенцию» социальная инженерия Модерна – с ее утратой «болевого порога» между должным и действительным, символикой обыденного и теоретического – как сказали бы годы в 1960-е «физикой и метафизикой». Hic Rhodus, hic salta.

Проследив эту линию, мы, вполне вероятно, решимся искать «золотое сечение» перестройки в том, каким образом комментируются вопросы соотношения теории и практики, «слова и дела», корреспонденции идей их воплощения – и здесь мы найдем все концы и все начала. Перестройка - гигантский модернистский эксперимент в том смысле, в котором он сейчас обсуждается в общественных науках. Ее программа - искание окончательного (в советской истории) подтверждения, что использование рациональности всегда, в сущности, социально, а теория настолько «превышает» жизнь, насколько полна, глубока и напряженна только может быть человеческая жизнь. Притом ее базовая идея, как бы к ней не относится, вызывает уважение: «Высокая культура» равно «жизнь». Это все, что мне хотелось бы сказать.


^ Митрохин Н.А..

Перестройка никак не повлияла на мое решение стать историком. Историком бы я стал в любом случае – начались бы реформы или нет. У меня и дед кандидат исторических наук, и отец вполне продвинутый человек по части гуманитарного сознания, просвещавший меня по части истории. Собственно, принципиальное решение стать историком было мною принято еще как раз в год начала перестройки – в 1985-м. Вопрос: каким бы историком я стал?

Я довольно рано для своего возраста принял участие в перестройке. С 15 лет – в 1988 году примкнул к демократической оппозиции, ориентируясь в идейном отношении на «Демократический союз», и к 17 годам уже имел пару административных судов, несколько задержаний за распространение самиздата и участие в митингах. Сразу после окончания школы я начал работать в первом тогда аналитическом центре «неформалов» – Московском бюро информационного обмена, через полтора года стал сотрудничать и с «Мемориалом».

Главное, наверное, что мне дало это время – это понимание того, что общество – есть. Здесь сегодня неоднократно заявлялось, что в России нет гражданского общества. Мне хотелось бы спросить в этот момент его нет или его и не было? На мой взгляд оно есть всегда. Вопрос – как оно себя выражает, организует, насколько влияет на принятие реальных политических решений.

Что мне дала перестройка? Это интерес к тому, как два-три человека соединяются, и что они вместе делают для выражения общих интересов. Отсюда, наверное, то мое (и моих коллег) противопоставление общепринятой российской исторической традиции. Один из моих предшественников сказал, что должна быть правильная история, цельная историческая концепция, которая в российской исторической науке, собственно, понимается одним образом. Был царь Иван Грозный. Царь Иван Грозный сделал раз-два-три-четыре-пять. Движение раз было хорошее, движение два было плохое, движение три было противоречивое, но, скорее, хорошее. То понимание, к которому я пришел таково: да, был царь Иван Грозный, но помимо него было еще много разных персонажей вокруг, которые водили рукой этого царя или реализовывали его решения. Соответственно у меня возникает вопрос: насколько решение царя Ивана Грозного номер пять было реализовано? Насколько жизнь всей этой огромной страны или находящейся в ней маленькой деревни зависела от подписанного очередного указа?

Когда «железный занавес» окончательно обрушился и реально уже в девяностые годы до нас дошли (в массовом порядке) и современные западные книги, и доехали зарубежные ученые – оказалось, что примерно те же вопросы последние десятилетия волнуют западную историческую науку, да и весь комплекс наук об обществе. Таким образом, для меня общество есть всегда, и оно важнее, чем его формальный руководитель.

Не знаю, можно ли это назвать методом, но, наверное, таково было формирование моего подхода к изучению истории.


4979365511015997.html
4979488685375083.html
4979655711751341.html
4979761696751098.html
4979925253376584.html